«Это символический финал моей 10-летней практики», – художница Мария Куликовская о галерее Garage 33, конфликтах и самотерапии

В преддверии открытия галереи-убежища для художников из конфликта (?) Garage 33

Культура / Книги, музыка, арт
28 ноября 2020 / Автор: Ольга Безнос / Фото: Ольга Безнос
Поделись с друзьями:

«Тело из конфликта – я бы так и называла все, с чем я работаю последние 10 лет», – едва ли практику художницы можно описать точнее, чем она сама это сделала. Работы Марии Куликовской, одной из самых знаковых современных украинских художниц, экспонировались в Ludwig Múzeum и Saatchi Gallery, а до 12 декабря в киевском Shcherbenko Art Centre проходит ее выставка-ретроспектива. Вскоре Мария откроет свою галерею – не строго институциональную, а свободно-экспериментальную. Вместе с архитектором Олегом Винниченко Куликовская работает над галереей-убежищем для художников из конфликта (?) Garage 33.

Об этом проекте, о съемках в фильме «Забуті», о боли и конфликте в художественной практике Маша Куликовская рассказывает в эксклюзивном интервью Harper’s Bazaar Украина. И делает она это, как и в своих арт-высказываниях, тонко и честно, но одновременно прямо и уверенно. Беседу подкрепляем визуальной историей – экскурсией по пока еще недостроенной галерее и ее окрестностям.

На Олеге: жакет, винтаж Hugo Boss; худи и брюки, собственность Олега.
На Маше: костюм RE.VI.CLO by Markova; футболка
MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]

22 августа на фестивале «Молодость» состоялась премьера фильма «Забуті», для которого ты сделала перформанс и в котором сыграла эпизодическую роль журналистки. Это твоя первая роль в кино? Поделись впечатлениями.

У меня получилась саркастичная, трагикомичная, я бы сказала, роль. Могу сказать, что опыт работы с перформансом и акциями в публичном пространстве мне очень помогал, поэтому на съемках чувствовала себя комфортно. Я посчитала, что эта роль – продление моего перформанса в начале фильма. К тому же я сама выбирала, кого мне играть. Конечно, я не претендовала на главную роль, но сказала режиссеру Дарье Онищенко, что мне очень хотелось бы сыграть роль пропагандистской журналистки – это своеобразное закрытие психологического гештальта.

Можно ли назвать съемку в фильме продолжением твоей художественной практики?

Мне изначально показалось, что перформанс, в котором я расстреливаю скульптуры, – это как будто внедрение современного искусства в независимое кино. Скажу сразу, что не люблю театр. Экспериментальный – да, но не уверена, что мне нравится классический постановочный театр, потому что там часто все переиграно. Люблю смотреть кино – альтернативное, артхаусное. И перформанс мне близок, потому что он – настоящее проживание, перепроживание, но не переигрывание. Понятно, что в фильме это только наполовину по-настоящему – я же не была журналисткой-пропагандисткой в реальной жизни. Но я из-за таких журналистов страдала, потому что они пишут гадости, извращают факты моей жизни и из-за них я элементарно боюсь ехать к себе домой на родину. Их действия напрямую влияют на мою жизнь, и я попыталась побывать в их шкуре, понять, почему они так делают. Но не показывать свое личное отношение, не быть пафосной, а сделать так, как оно есть. У меня никогда не было хобби, потому что я все время профессионально занималась только искусством, и вот теперь появилось такое альтер-эго – актерство.

Костюм, RE.VI.CLO by Markova; футболка, MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]; моносерьга, Enginears

В одном из интервью ты говорила, что хотела бы снимать кино. Есть уже планы, наработки на этот счет?

Хочу, но планов нет, потому что это всегда вопрос бюджета. Все эти большие фильмы, которые выходят в прокат, требуют солидных вложений. В полнометражных историях задействована огромная команда – в «Забутих» было 70 человек. Я не уверена, что мне хотелось бы идти в такую степь – совсем нет. Скорее всего, это будут художественные эксперименты с моей небольшой командой. Я очень плохо снимаю, то есть как оператор, мне кажется, я не сильна, потому что не знаю технической стороны вопроса. Но есть люди, которые умеют это классно делать. А у меня есть уже готовый текст, который можно адаптировать под сценарий. Это такое полноценное эссе – полуавтобиографическое, полумистическое. Мне нравятся фильмы Уэса Андерсона, «Квадрат» Роберта Эстлунда, «Лобстер» Йоргоса Лантимоса – считаю, что это абсолютно гениальные фильмы. Я бы ориентировалась на «Лобстер» – такие экспериментальные вещи с небольшими диалогами и закадровым голосом. Чтобы его можно было показывать на альтернативных площадках как современное искусство.

Одной из таких площадок может стать галерея-убежище Garage 33, которую вы строите с Олегом. Расскажи, как возникла идея ее создания?

В какой-то момент нам стало тяжело жить в одной квартире с 13 скульптурами – полноростовыми женщинами, которые были под кроватью, вокруг диванов, на кухне, везде. Нам нужно было найти место, где мы могли бы все это содержать. Мы начали искать гараж возле своего дома, искали год, и свободных гаражей вообще не было. В один из дней Олег сказал, что больше так не может, взял меня за руку, и мы пошли смотреть гаражи сами. Сразу же увидели объявление о единственном гараже, который продается: гараж 33. Это было 3.03 в 3 часа дня. Когда мы увидели его номер, поняли, что берем. Мы приобрели гараж – он оказался старой трухлявой будкой. Решили, что нужно это все сносить, сдать на металлолом и построить свое пространство – не только чтобы хранить там объекты, но чтобы устраивать выставки, делиться с другими людьми и художниками. Идея уже появилась, название Gallery-Shelter возникло само собой.

На Олеге: жакет, винтаж Hugo Boss; худи и брюки, собственность Олега.
На Маше: костюм, RE.VI.CLO by Markova; футболка,
MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]

По сути, это была идея Олега. Он хотел, чтобы у меня была своя площадка, где я смогу делать что захочу и мне никто ничего не скажет. Потому что, с одной стороны, искусство – это максимальная открытость и неиерархичность, а с другой – элитарность, которая культивируется индустрией. Иногда – если ты не очень знаменитый художник – отсеиваются очень яркие идеи. Со мной было точно так же: 10 лет я никому не была нужна, но после того, как со мной начало сотрудничать международное художественное сообщество, меня заметили тут. В общем, мы решили сделать максимально свободную площадку. Поняли, что места мало, начали искать еще один гараж. Долго не могли найти, и уже в этом году, 23 февраля, председатель сказал, что продается еще одно место. Мы его купили, но тут начался карантин, и строительство затормозилось.

По сути, Garage 33 – это такая альтернативная история всему, что уже есть. Мы – художники для художников. Хотим, чтобы это была профессиональная международная площадка для свободных экспериментов, для самых диких выставок, чтобы не было никакой цензуры и чтобы тут могли свободно дискутировать даже те, кто по сути совершенно антагонистичны друг другу. А еще есть мечта «захватить» парк, который сейчас находится в ужасном состоянии, и начать трансформировать местное сообщество – такая гуманитарная инициатива. Хотим показать художникам и кураторам, что даже в самых непримечательных местах можно делать классные штуки. Еще мы запустили онлайн-магазин, потому что хотим, чтобы арт-объекты можно было купить за доступные деньги. Мы хотим, чтобы люди понимали, что за 30-50 долларов они могут приобрести что-то уникальное и коллекционное, прошедшее тщательный отбор. И это реально произведение искусства, а не просто декор, который стоит значительно дороже в масс-маркете.

Если бы такое место было лет 10 назад, когда ты начинала, как это повлияло бы на твою практику?

Я тогда тыкалась-мыкалась, экспериментировала постоянно. Мне, конечно, было бы интересно. Я думаю, что сейчас новому поколению все-таки немного легче. Во-первых, нет такого стремного сексизма, который был 10 лет назад. И новая волна феминизма делает свое дело. Плюс сейчас модно быть децентрализированным, а 10 лет назад в правительстве обсуждались дикие законы и еще не было ЛГБТ-прайдов. Конечно, если бы тогда существовала такая квирная тусовка, это было бы классно. Может быть, у нас не было бы революции, войны и оккупации, все были бы просвещенными.

Наверное, это было невозможно на тот момент.

Есть такое мнение, что «в Киеве все происходит». Но отъедь на пару остановок от центра, посмотри, в каком треше живут люди, какие там есть развлечения – напиться и послушать радио «тюрьма». И что, они пойдут в центр в какую-то галерею? Да там на них будут смотреть как на ничтожества. В художественном мире все такие вроде бы открытые, но иногда даже поздороваться с кем-то нельзя лишний раз. Наша галерея никоим образом не ставит под сомнение необходимость существования других галерей – наоборот, у нас реально не хватает культуры. Наверное, если бы ее было больше, мы бы жили гораздо лучше. Еще для нас важно находить новые имена – это способ поделиться. Мы не формируем цены – у нас в магазине это делают художники, и мы никак не влияем на ценообразование. Поэтому художники могут ставить максимально низкие цены, и потом они донируют нам в гараж не больше 20-25 процентов, и все эти деньги идут в дело – сейчас на строительство, а потом на организацию выставок других художников. Это эстафета поддержки друг друга. Кроме того, мне кажется, что в Украине не хватает международного присутствия и художников. А так как я работаю в основном с другими странами, у меня очень много друзей за границей. Даже в той же Швеции, где вроде бы нет никаких проблем, на самом деле много нюансов. Там, если ты художник-мигрант, у тебя нет права голоса. Многие такие художники маргинализированы, но они смогут проявить свой голос у нас и показывать свое искусство в стране, которая сама находится в состоянии конфликта. Такое вот культурное амбассадорство.

Костюм, PinPin; футболка, MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]

Не будет ли это все отвлекать тебя от непосредственно твоей художественной практики?

Думаю, это будет только усиливать ее. Моя розовая мечта глобальная, что мы построим, начнем устраивать выставки, будем смотреть, как все это будет развиваться, будем звать друзей, развивать арт-стор. Он не очень раскручен, но уже сейчас его находят даже иностранцы – это как раз и есть размывание границ, и это круто. И я надеюсь, что в итоге это станет независимой историей – то есть мы запустим это детище, оно будет развиваться, и, возможно, у нас будет какой-то приглашенный куратор. Возможно, мы и в другую страну переедем, кто знает, но сама эта концепция будет жить. Это символический идеологический финал моей 10-летней практики. То есть я делала-делала, экспериментировала, страдала, и теперь это все выливается из абстрактной идеи в архитектурную форму, в которой нам будет как минимум весело находиться. И куда мы будем звать других, чтобы было весело. Можно будет посидеть попить кофе или вина, посмотреть на деревья, понаблюдать за проезжающими поездами. Устроить перформансы в парке, установить скульптуры, организовать выставку, все там обрисовать – делать все, что мы захотим.

Джинсы, RE.VI.CLO by Markova; футболка, MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]; браслеты, Enginears

Ваша галерея-убежище позиционируется как галерея для художников «из конфликта (?)». Интересно, можно ли создать хорошее произведение искусства, если в тебе нет конфликта? Внутреннего, внешнего, понятного другим или нет – неважно. Можно ли сделать стоящее высказывание без него?

Это хороший вопрос, который как раз мы и задаем в том числе. Мы не только задаем ряд вопросов по отношению к слову «конфликт» как таковому, но и спрашиваем, является ли конфликтом только тот конфликт, который открытый, агрессивный, внешний, на каких-то спорных территориях? А может, это личный, внутренний конфликт, сексуальный, гендерный, семейный? Это может быть такой спектр конфликтов, о которых вообще не принято говорить в обществе, потому что эти темы все стараются обходить. При этом все современное искусство строится на конфликтах и других жестких вещах, потому что иначе оно не является актуальным. С другой стороны, сейчас я рисую цветы, тела на бумагах из миграционных служб. Но все понимают, что за этим актом чистого творчества стоит какая-то история, которая меня к этому и привела. Хотя, может быть, я вообще не хочу об этом всем говорить.

И наша галерея – как раз та платформа, которая позволит художнику просто творить. Возможно, художник рожден там, где от его дома камня на камне не осталось, но должен ли он говорить исключительно об этом? Является ли он автоматически презентацией этого конфликта? Является ли он тем, кто должен решать все эти проблемы? Или он может просто делать то, что ему хочется? Эти вопросы мы тоже хотим поднять, потому что в Украине раньше вообще не было политического искусства. Его как будто не существовало, а теперь все такие: «Если ты не решаешь все проблемы мира, то ты плохой художник». Ну нет, если ты не можешь об этом говорить, но ты это все переживала и до сих пор плюешься кровью каждый день от этого, это не значит, что тебе нужно кидаться грудью на амбразуру и решать все проблемы мира. Поэтому здесь тоже знак вопроса. Может ли существовать искусство вне конфликта – знак вопроса. И должен ли художник этот конфликт решать через свое искусство – знак вопроса. И что такое вообще конфликт и где он находится, какой он бывает?

Для меня указать это в названии было очень важно. Я, слава богам, не видела и физически не переживала аннексию (Мария Куликовская родом из Керчи, – прим.ред.), то есть я не была тогда на той территории у себя дома. Но уже 7 лет я каждый день живу с конфликтом. Потому что даже сейчас, когда я разговариваю с близкими людьми, которые там находятся, я знаю, какие слова мне нельзя говорить по телефону. У меня такой конфликт. Кто-то живет в семье с избиениями, кто-то – с родителями, которые не понимают. Кто-то с сексуальностью, поломанной из-за непринятия общества. И об этих всех вещах рефлексирует художник. Ему не всегда нужно об этом писать напрямую, он может рисовать эти цветочки на миграционных бумажках, и кто готов чувствовать, тот прочувствует.

В одном из интервью ты говорила, что создание скульптур – не самый приятный и даже довольно болезненный процесс. Получается, ты прорабатываешь боль через боль. Возможно, для этого есть менее травматичные способы? Или клин клином?

Просто тогда я нашла такой метод. Сейчас у меня был период акварели, я их рисовала постоянно. Вообще так получается, что я сначала делаю рисунок, набросок, акварель, какую-то идею, пишу что-то схематически. Все начинается с рисунка. Потом оно трансформируется в действие, перформанс, что-то, связанное с телом, а потом, как результат, получается скульптура. И эта скульптура живет своей жизнью, попадает в пространство и изменяет его, работая с архитектурой.

Я только недавно начала показывать акварели, хотя всегда рисовала их и буду рисовать. И я же их рисую на бумажках из миграционных служб, у меня этих бумажек очень много, и запасы все время пополняются. Опять же это связано с границами и этим конфликтом. И я, с одной стороны, должна постоянно этим бюрократам отвечать сдеражнно, чтобы у меня получилось то, что мне нужно. А с другой стороны, мне иногда хочется ответить так, как я рисую, но мне, например, не хватает слов, и выходит, что я выполняю некий ритуал, и это потом превращается в такую рутину, как и у них. Они сидят там за компьютерами, на листах А4 пишут, а я им на этих бумажках рисую. Например, в прошлом году ко мне приезжала моя бабушка, ей как раз исполнялось 90 лет, и в день рождения она уезжала обратно. В это время умер ее средний сын. Я не могла ей об этом сказать, потому что я понимала, что она просто не доедет. При этом я тоже не могла поехать к своему дяде на похороны, не могла быть со своей семьей. И мы не говорили об этом вслух, но мы обе понимали, что она приехала попрощаться. И бабушка уехала, а я пришла домой, взяла стопку своих бумажек – как представительство этих границ – и начала на них рисовать.  Рисовала до тошнотворности. Это моя форма сублимации на данный момент, и я уверена, что буду делать так всю жизнь, потому что я так трансформирую свою фрустрацию и боль. А скульптура – это уже другой уровень. Когда мне было совсем плохо, я работала с такими большими пластами и делала эти слепки, засовывала под кожу всякие символические вещи. Я понимаю, что мое искусство, может быть, не совсем институциональное, довольно радикальное, откровенное, не такое абстрактное и политически корректное – оно говорит о каких-то личных вещах. Но я все равно делаю то, что я чувствую и как я чувствую, как мне хочется. И для меня это становится формой самотерапии и исследования, но это не эксплуатация модных тем.

Возвращаясь к конфликту: имеют ли право художники, которые вообще не являются представителями конфликтных территорий, право говорить на эти темы? У меня нет однозначного ответа. С одной стороны, это как если мужчины будут рассказывать о дискриминации женщин, а женщины сидеть молча в паранджах. А с другой стороны, могут ли те люди, которые находятся в этой стигматизации и круговороте насилия, свободно выражаться, не боясь за свою жизнь? Может быть, если те, кто имеет привилегии, не начнут об этом говорить, то те, у кого нет этих привилегий, так и останутся стигматизированными? Может, для этого нам и нужно убежище, где мы можем свободно говорить и задавать эти вопросы. И может, мы никогда не найдем ответа, но хотя бы что-то будем делать для этого.

Костюм, PinPin; футболка, MKUV Studio [Maria Kulikovska + Uleg Vinnichenko]; кольцо, Екатерина Сисфонтес

Ты говорила, что хочешь 88 раз повторить перформанс, в котором омываешь свою скульптуру. Все еще есть такой план? И сколько раз уже на счету?

Уже 4 раза. Было бы хорошо это осуществить, хотелось бы это сделать в разных местах. Не знаю, получится 88 или не получится, но у меня есть такая цель, форма стейтмента, чтобы дожить до 88 лет.

Фото: Ольга Безнос
Макияж и прически: Евгения Козлова